Убийство раскольниковым старухи

  • автор:

Что было бы, если бы героев романа Достоевского судили по нормам мусульманского права.

Одно из самых известных литературных преступлений — убийство студентом Родионом Раскольниковым старухи-процентщицы. Читателям романа хорошо известно, чем кончилось дело. Виновный был обличен, во всем сознался и получил заслуженное наказание, ставшее важной вехой на пути его духовного возрождения.

Вообразим на мгновение, что свое преступление Раскольников совершил не в столице Российской империи, а в регионе с шариатской юрисдикцией (по крайней мере, в сфере уголовного права) и все основные действующие в романе лица являются приверженцами ислама. Последнее условие крайне важно, поскольку не всегда в мусульманском мире нормы основанного на шариате законодательства распространялись на немусульман. Это обстоятельство, как мы увидим ниже, имеет значение и при расчете компенсации за убийство. Итак, вообразим, что после того, как Порфирий Петрович вынудил Родиона Романовича дать признательные показания, дело Раскольникова попадает в руки к шариатскому судье (кади). Как он поступит?

В мусульманском уголовном, или, правильнее, деликтном (Деликт (лат. delictum) — причинение вреда отдельному лицу, его семье или имуществу вследствие прямого или косвенного нарушения прав этого лица с возникновением обязанности возместить вред. Отсюда название этого раздела права — ‘укубат, буквально: деликты.) , праве в зависимости от природы наказаний, предусмотренных за совершенное преступление, различаются три вида правонарушений.

Первая группа — преступления, представляющие наибольшую общественную опасность: хадд (араб. «ограничение»), или худуд (мн. ч. от слова хадд). О них есть прямые упоминания в Коране и Сунне или в их отношении сформулировано единодушное мнение сподвижников пророка. Среди мусульманских правоведов нет согласия в том, какие преступления могут быть отнесены к категории хадд. Если брать максимально полный список, то к такого рода преcтуплениям относятся квалифицированная кража (сарика)  (Квалифицированная кража — кража, при которой вещь была похищена из места ее привычного хранения, при этом имел место взлом (не считается квалифицированной кражей, например, похищение слугой оставленного хозяйкой на столе кольца). Также для отнесения кражи к квалифицированной необходимо, чтобы стоимость похищенной вещи была не меньше определенной в законе суммы.), прелюбодеяние, ложное обвинение в прелюбодеянии, употребление спиртного, разбой, бунт, измена исламу.

Вторая группа — преступления, санкция за совершение которых основана на принципе талиона  (Талион — равное воздаяние за причиненный физический ущерб по принципу «око за око, зуб за зуб».): кисас (араб. «воздаяние равным»). К ним относятся прежде всего убийство и телесные повреждения необратимого характера.

Третья группа правонарушений — та‘зир (араб. «удержание»): в современных уголовных кодексах некоторых мусульманских стран в эту группу входят все правонарушения — за исключением тех, которые относятся к категориям хадд и кисас.

Убийство женщин

В романе Раскольников убил как минимум двух человек: старуху-процентщицу Алену Ивановну и ее сестру Лизавету, которая, по намеку Достоевского, возможно, ждала ребенка («Главное же, чему удивлялся и смеялся студент, было то, что Лизавета поминутно была беременна…»). Данное преступление относится ко второй категории — кисас. Раскольников совершил умышленное убийство. В пользу наличия умысла говорит, помимо прочего, и орудие преступления. Так, например, если бы Раскольников взял палку, а не топор, то при умелой работе адвоката можно было бы доказать, что намерения убивать старуху у него не было — только поколотить. Согласно шариату, судьба Раскольникова находится в руках родственников убиенных им жертв. Они могут выбрать одно из трех решений: простить Раскольникова; делегировать государству право осуществить возмездие в виде смертной казни; потребовать от убийцы компенсацию (так называемую плату за кровь, или виру). Однако, по мнению большинства мусульманских правоведов, лучшее решение в такой ситуации — прощение убийцы.

Жесткое регламентирование вопросов наказания за совершенное убийство или членовредительство имело целью борьбу с таким распространенным явлением, как кровная месть. Выступая против кровной мести, ислам жестко ограничил права жертвы и ее родственников наказанием лишь одного преступника (а не всего племени) или получением компенсации. Вот почему прощение выглядит наилучшим решением с точки зрения установления мира и спокойствия в обществе.

Среди мусульманских правоведов нет единодушия по вопросу, следует ли в случае прощения убийцы родственниками жертвы взимать плату за кровь. В Сунне установлена стоимость компенсации за кровь убитого взрослого мужчины-мусульманина — 100 верблюдов; в правление халифа ‘Умара (634—644) это равнялось 1000 динарам (С тех пор данный размер компенсации взят за основу при исчислении платы за причиненный физический ущерб и убийство) . За убитую взрослую женщину-мусульманку компенсация составляла соответственно 50 верблюдов (или 500 динаров). В наши дни, например, в Саудовской Аравии при установлении платы за кровь берется рыночная стоимость 100 верблюдов — так, при умышленном убийстве выплата за убитого мужчину превышает 100 тысяч долларов.

Если же у убитого не было родственников, то право решать судьбу преступника переходило к правителю (то есть к государству). Правда, в отличие от родственников жертвы, государственные органы уже не имели права простить убийцу. Они могли назначить ему другое наказание, кроме смертной казни, — например, тюремное заключение.

Кража

Убийство старухи сопровождается в романе кражей денег и отданных в залог вещей. Это отягчающее обстоятельство. Наказание в этом случае зависит от того, какая санкция будет выбрана за убийство: если это воздаяние равным, то есть смертная казнь, тогда похищенные вещи просто возвращаются их владельцам или (в случае смерти последних) их наследникам. Если же родственники жертв прощают убийцу, то судья при вынесении приговора может увеличить срок тюремного заключения для преступника, принимая во внимание тот факт, что имело место не просто убийство, а убийство с ограблением. Обнаруженные у преступника вещи также следует возвратить тем, кому они принадлежали.

Убийство нерожденного младенца

За гибель плода в чреве Лизаветы с убийцы могли бы взыскать до 1/20 платы за кровь свободного мужчины-мусульманина, то есть эквивалент стоимости пяти верблюдов.

Ростовщичество

Говоря о старухе-процентщице, нельзя не упомянуть о ее занятии — ростовщичестве. Старуха давала деньги в рост под залог ценных вещей. В исламе недопустимо взимать или выплачивать процент. Согласно хадису (преданию о словах и делах пророка Мухаммада), риба (ростовщичество) имеет 70 степеней наказаний, и самое легкое из наказаний равнозначно наказанию за совершение прелюбодеяния с родной матерью (то есть смертной казни). Иными словами, самая легкая форма ростовщичества сравнивается с преступлением, которое относится к категории хадд — прелюбодеянию лиц, не состоящих друг с другом в браке и находящихся при этом в близком родстве (что является отягчающим обстоятельством). Логично было бы предположить, что санкция за ростовщическую деятельность будет жесткой. Но в реальности кара за лихоимство обещана только в будущей жизни. То есть конкретного наказания в мусульманском праве за занятие ростовщичеством не предусмотрено. Но теоретически для злостных ростовщиков возможно наложение наказания (та’зир) судьей. И, конечно, от ростовщика требуется вернуть все взятые с должников проценты. Кроме того, согласно шариату, грех совершает не только тот, кто взимает процент, но и тот, кто выплачивает его.

Убийство «ради блага»

Раскольников убивает старуху, пытаясь таким образом избавить человечество от человека, паразитирующего на обществе, занимающегося осуждаемым с точки зрения шариата деянием. Но это не снимает с него ответственности за совершенное им преступление, так как он не имел права проливать кровь ни старухи, ни тем более ее ни в чем не повинной сестры. То, что жертва занималась незаконной (осуждаемой) деятельностью, не имеет значения при назначении наказания преступнику.

Проституция

Что касается работы Сони Мармеладовой на панели — это занятие осуждается шариатом. Женщина или мужчина, занимающиеся проституцией, подлежат наказанию подобно тому, кто совершил прелюбодеяние, не состоя в законном браке. Санкция здесь та же — раджм, побивание камнями. Однако на практике по отношению к проституткам зачастую применялось более мягкое наказание, чем предусматривали источники мусульманского права. Например, тех, кто промышлял этим ремеслом, просто могли выселить из города. Следует также отметить, что нельзя пользоваться деньгами, заработанными проституцией. Так, например, в одном из хадисов сказано: «Посланник Аллаха запретил брать цену собаки (То есть нельзя брать и выплачивать деньги за собак) , заработок блудницы и заработок прорицателя» — эти деньги считаются нечистыми.

В романе «Преступление и наказание” Ф.М. Достоевский тщательно прорисовал время и общество, которые толкают человека на совершение преступления. Доведённый до отчаяния человек создаёт собственную теорию, которая должна изменить его жизнь, а вседозволенность – решить проблемы других страдающих. Совершённое Раскольниковым убийство старухи-процентщицы – это результат крайнего отчаяния загнанного жизнью в угол человека.

Замысел и мотив убийства

Вынашивая свою теорию, Раскольников с каждым днём всё больше убеждается в своей правоте, ему кажется откровением то, что поначалу он считал шуткой. Герой причисляет себя к числу исключительных людей, которым разрешено всё – даже убийство. Если цель принесёт благо большинству, то можно преступить через то, что считается законом – божьим и человеческим. Жестокость теории не смущает Родиона, ведь не все человекоединицы одинаково ценны. Он сам разрешает себе выбрать жертву, которая будет участвовать в эксперименте. Цель этого действа – подтвердить, что он тоже «великий”, не «материал” и не «вошь”.

Ошибка Раскольникова в том, что человеческая жизнь одинакова ценна, кем бы ни был другой человек – злодеем или святым. Люди не должны решать, кому жить, а кого можно лишить жизни; не они создали этот мир, не им и вершить судьбы. Обстоятельства складываются таким образом, что всё будто бы подталкивает Родиона к убийству старухи: он случайно подслушивает разговор Лизаветы, становится свидетелем беседы людей, осуждающих Алёну Ивановну, встречает пьяную обманутую девушку и ему становится страшно за судьбу своей сестры.

Роковой день

Нельзя сказать, что Раскольников готовился к убийству хладнокровно и бесчувственно: он переживает, его разрывают на части мысли о необходимости что-то изменить, помочь всем знакомым, которые крайне нуждаются в деньгах, спасти сестру от брака с нелюбимым. Накануне преступления он видит сон о лошади, где её, маленькую и беззащитную забивает насмерть пьяная толпа. Человечность старается победить, подсознание кричит о том, что он совершает ошибку, но механизм не остановить. Родион приходит к старухе, вручает ей заклад, его голос срывается…Раскольников убивает старуху-процентщицу. Фатальность этой сцены просто гениальная: автор показывает убийство глазами убийцы, который по сути является жертвой… Жертвой своей философии, которая заставит его страдать гораздо страшнее, чем может представить себе герой.

Душевные терзания, сны, осознание собственной слабости, несостоятельности убивают героя на протяжение долгих лет. Такое наказание страшнее любой казни, любого приговора. Раскольникову приходится убить не только старуху, но и её сестру Лизавету, которая случайно вернулась домой и стала невольной свидетельницей. Всё, что он делает в этот момент происходит будто бы во сне, молодой человек находится на грани потери сознания, не отличает реальность от забытья. Взяв драгоценности, он покидает дом старухи и прячет их, чтобы после воспользоваться добром во благо нуждающихся.

Жизнь после убийства

Теория терпит провал, все последующие дни Раскольников проводит в страшных муках: ему мерещится неотвратимость наказания, все кажутся подозрительными, даже родные становятся чужими и далёкими, ведь теперь его со всем миром разделяет страшная тайна. Раскольникову снится сон, где он пытается убить старуху, а она смеётся над ним, смех слышен повсюду. Мучимый совестью, после разговора с Сонечкой Мармеладовой он решает пойти с повинной в полицию и осуществляет задуманное. В последней главе романа герой всё таки понимает, как он был не прав, видит ужасные плоды своей философии. Любовь к Соне меняет его жизнь и даёт шанс на исцеление.

В нашей статье сделан подробный анализ убийства Раскольниковым старухи, его мотивы и последствия.

Полезные ссылки

Посмотрите, что у нас есть еще:

  • для самых рациональных — Краткое содержание «Преступление и наказание»
  • для самых нетерпеливых — Очень краткое содержание «Преступление и наказание»
  • для самых компанейских — Главные герои «Преступление и наказание»
  • для самых любопытных — Анализ «Преступление и наказание» Достоевский
  • для самых крутых — Читать «Преступление и наказание» полностью

Тест по произведению

  1. Вопрос 1 из 16

    В каком году был написан роман Достоевского «Преступление и наказание»?

    • 1865;
    • 1866;
    • 1867;

Начать тест(новая вкладка)

Часть первая

VII

На нашем сайте вы можете прочитать и краткое содержание главы 7-й части 1-й «Преступления и наказания»

Дверь, как и тогда, отворилась на крошечную щелочку, и опять два вострые и недоверчивые взгляда уставились на него из темноты. Тут Раскольников потерялся и сделал было важную ошибку.

Опасаясь, что старуха испугается того, что они одни, и не надеясь, что вид его ее разуверит, он взялся за дверь и потянул ее к себе, чтобы старуха как-нибудь не вздумала опять запереться. Увидя это, она не рванула дверь к себе обратно, но не выпустила и ручку замка, так что он чуть не вытащил ее, вместе с дверью, на лестницу. Видя же, что она стоит в дверях поперек и не дает ему пройти, он пошел прямо на нее. Та отскочила в испуге, хотела было что-то сказать, но как будто не смогла и смотрела на него во все глаза.

– Здравствуйте, Алена Ивановна, – начал он как можно развязнее, но голос не послушался его, прервался и задрожал, – я вам… вещь принес… да вот лучше пойдемте сюда… к свету… – И, бросив ее, он прямо, без приглашения, прошел в комнату. Старуха побежала за ним; язык ее развязался.

– Господи! Да чего вам?.. Кто такой? Что вам угодно?

– Помилуйте, Алена Ивановна… знакомый ваш… Раскольников… вот, заклад принес, что обещался намедни… – И он протягивал ей заклад.

Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до того страшно, что кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее.

Преступление и наказание. Художественный фильм 1969 г. 1 серия

– Да что вы так смотрите, точно не узнали? – проговорил он вдруг тоже со злобой. – Хотите берите, а нет – я к другим пойду, мне некогда.

Он и не думал это сказать, а так, само вдруг выговорилось.

Старуха опомнилась, и решительный тон гостя ее, видимо, ободрил.

– Да чего же ты, батюшка, так вдруг… что такое? – спросила она, смотря на заклад.

– Серебряная папиросочница: ведь я говорил прошлый раз.

Она протянула руку.

– Да чтой-то вы какой бледный? Вот и руки дрожат! Искупался, что ль, батюшка?

– Лихорадка, – отвечал он отрывисто. – Поневоле станешь бледный… коли есть нечего, – прибавил он, едва выговаривая слова. Силы опять покидали его. Но ответ показался правдоподобным; старуха взяла заклад.

– Что такое? – спросила она, еще раз пристально оглядев Раскольникова и взвешивая заклад на руке.

– Вещь… папиросочница… серебряная… посмотрите.

– Да чтой-то, как будто и не серебряная… Ишь навертел.

Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, всё более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор… вдруг голова его как бы закружилась.

– Да что он тут навертел! – с досадой вскричала старуха и пошевелилась в его сторону.

Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.

Старуха, как и всегда, была простоволосая. Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчавшей на ее затылке. Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост. Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжала держать «заклад». Тут он изо всей силы ударил раз и другой, всё обухом и всё по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и всё лицо были сморщены и искажены судорогой.

Он положил топор на пол, подле мертвой, и тотчас же полез ей в карман, стараясь не замараться текущею кровию, – в тот самый правый карман, из которого она в прошлый раз вынимала ключи. Он был в полном уме, затмений и головокружений уже не было, но руки всё еще дрожали. Он вспомнил потом, что был даже очень внимателен, осторожен, старался всё не запачкаться… Ключи он тотчас же вынул; все, как и тогда, были в одной связке, на одном стальном обручке. Тотчас же он побежал с ними в спальню. Это была очень небольшая комната, с огромным киотом образов. У другой стены стояла большая постель, весьма чистая, с шелковым, наборным из лоскутков, ватным одеялом. У третьей стены был комод. Странное дело: только что он начал прилаживать ключи к комоду, только что услышал их звякание, как будто судорога прошла по нем. Ему вдруг опять захотелось бросить всё и уйти. Но это было только мгновение; уходить было поздно. Он даже усмехнулся на себя, как вдруг другая тревожная мысль ударила ему в голову. Ему вдруг почудилось, что старуха, пожалуй, еще жива и еще может очнуться. Бросив ключи, и комод, он побежал назад, к телу, схватил топор и намахнулся еще раз над старухой, но не опустил. Сомнения не было, что она мертвая. Нагнувшись и рассматривая ее опять ближе, он увидел ясно, что череп был раздроблен и даже сворочен чуть-чуть на сторону. Он было хотел пощупать пальцем, но отдернул руку; да и без того было видно. Крови между тем натекла уже целая лужа. Вдруг он заметил на ее шее снурок, дернул его, но снурок был крепок и не срывался; к тому же намок в крови. Он попробовал было вытащить так, из-за пазухи, но что-то мешало, застряло. В нетерпении он взмахнул было опять топором, чтобы рубнуть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом, испачкав руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не касаясь топором тела, и снял; он не ошибся – кошелек. На снурке были два креста, кипарисный и медный, и, кроме того, финифтяный образок; и тут же вместе с ними висел небольшой, замшевый, засаленный кошелек, с стальным ободком и колечком. Кошелек был очень туго набит; Раскольников сунул его в карман, не осматривая, кресты сбросил старухе на грудь и, захватив на этот раз и топор, бросился обратно в спальню.

Он спешил ужасно, схватился за ключи и опять начал возиться с ними. Но как-то всё неудачно: не вкладывались они в замки. Не то чтобы руки его так дрожали, но он всё ошибался: и видит, например, что ключ не тот, не подходит, а всё сует. Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум пришло), а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть, всё и припрятано. Он бросил комод и тотчас же полез под кровать, зная, что укладки обыкновенно ставятся у старух под кроватями. Так и есть: стояла значительная укладка, побольше аршина в длину, с выпуклою крышей, обитая красным сафьяном, с утыканными по нем стальными гвоздиками. Зубчатый ключ как раз пришелся и отпер. Сверху, под белою простыней, лежала заячья шубка, крытая красным гарнитуром; под нею было шелковое платье, затем шаль, и туда, вглубь, казалось всё лежало одно тряпье. Прежде всего он принялся было вытирать об красный гарнитур свои запачканные в крови руки. «Красное, ну а на красном кровь неприметнее», – рассудилось было ему, и вдруг он опомнился: «Господи! С ума, что ли, я схожу?» – подумал он в испуге.

Но только что он пошевелил это тряпье, как вдруг, из-под шубки, выскользнули золотые часы. Он бросился всё перевертывать. Действительно, между тряпьем были перемешаны золотые вещи – вероятно, всё заклады, выкупленные и невыкупленные, – браслеты, цепочки, серьги, булавки и проч. Иные были в футлярах, другие просто обернуты в газетную бумагу, но аккуратно и бережно, в двойные листы, и кругом обвязаны тесемками. Нимало не медля, он стал набивать ими карманы панталон и пальто, не разбирая и не раскрывая свертков и футляров; но он не успел много набрать…

Вдруг послышалось, что в комнате, где была старуха, ходят. Он остановился и притих, как мертвый. Но всё было тихо, стало быть, померещилось. Вдруг явственно послышался легкий крик, или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и замолчал. Затем опять мертвая тишина, с минуту или с две. Он сидел на корточках у сундука и ждал едва переводя дух, но вдруг вскочил, схватил топор и выбежал из спальни.

Иллюстрация к «Преступлению и наказанию» художника Н. Каразина

Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в оцепенении на убитую сестру, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть. Увидав его выбежавшего, она задрожала как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в упор, смотря на него, но всё не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы крикнуть. Он бросился на нее с топором; губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и собираются закричать. И до того эта несчастная Лизавета была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием, и сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась. Раскольников совсем было потерялся, схватил ее узел, бросил его опять и побежал в прихожую.

Страх охватывал его всё больше и больше, особенно после этого второго, совсем неожиданного убийства. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать; если бы только мог сообразить все трудности своего положения, всё отчаяние, всё безобразие и всю нелепость его, понять при этом, сколько затруднений, а может быть, и злодейств еще остается ему преодолеть и совершить, чтобы вырваться отсюда и добраться домой, то очень может быть, что он бросил бы всё и тотчас пошел бы сам на себя объявить, и не от страху даже за себя, а от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение особенно поднималось и росло в нем с каждою минутою. Ни за что на свете не пошел бы он теперь к сундуку и даже в комнаты.

Но какая-то рассеянность, как будто даже задумчивость, стала понемногу овладевать им: минутами он как будто забывался или, лучше сказать, забывал о главном и прилеплялся к мелочам. Впрочем, заглянув на кухню и увидав на лавке ведро, наполовину полное воды, он догадался вымыть себе руки и топор. Руки его были в крови и липли. Топор он опустил лезвием прямо в воду, схватил лежавший на окошке, на расколотом блюдечке, кусочек мыла и стал, прямо в ведре, отмывать себе руки. Отмыв их, он вытащил и топор, вымыл железо, и долго, минуты с три, отмывал дерево, где закровянилось, пробуя кровь даже мылом. Затем всё оттер бельем, которое тут же сушилось на веревке, протянутой через кухню, и потом долго, со вниманием, осматривал топор у окна. Следов не осталось, только древко еще было сырое. Тщательно вложил он топор в петлю, под пальто. Затем, сколько позволял свет в тусклой кухне, осмотрел пальто, панталоны, сапоги. Снаружи, с первого взгляда, как будто ничего не было; только на сапогах были пятна. Он помочил тряпку и оттер сапоги. Он знал, впрочем, что нехорошо разглядывает, что, может быть, есть что-нибудь в глаза бросающееся, чего он не замечает. В раздумье стал он среди комнаты. Мучительная, темная мысль поднималась в нем, – мысль, что он сумасшествует и что в эту минуту не в силах ни рассудить, ни себя защитить, что вовсе, может быть, не то надо делать, что он теперь делает… «Боже мой! Надо бежать, бежать!» – пробормотал он и бросился в переднюю. Но здесь ожидал его такой ужас, какого, конечно, он еще ни разу не испытывал.

Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, всё время, во всё это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.

Он кинулся к дверям и наложил запор.

«Но нет, опять не то! Надо идти, идти…»

Он снял запор, отворил дверь и стал слушать на лестницу.

Долго он выслушивал. Где-то далеко, внизу, вероятно под воротами, громко и визгливо кричали чьи-то два голоса, спорили и бранились. «Что они?.». Он ждал терпеливо. Наконец разом всё утихло, как отрезало; разошлись. Он уже хотел выйти, но вдруг этажом ниже с шумом растворилась дверь на лестницу, и кто-то стал сходить вниз, напевая какой-то мотив. «Как это они так все шумят!» – мелькнуло в его голове. Он опять притворил за собою дверь и переждал. Наконец всё умолкло, ни души. Он уже ступил было шаг на лестницу, как вдруг опять послышались чьи-то новые шаги.

Эти шаги послышались очень далеко, еще в самом начале лестницы, но он очень хорошо и отчетливо помнил, что с первого же звука, тогда же стал подозревать почему-то, что это непременно сюда, в четвертый этаж, к старухе. Почему? Звуки, что ли, были такие особенные, знаменательные? Шаги были тяжелые, ровные, неспешные. Вот уж он прошел первый этаж, вот поднялся еще; всё слышней и слышней! Послышалась тяжелая одышка входившего. Вот уж и третий начался… Сюда! И вдруг показалось ему, что он точно окостенел, что это точно во сне, когда снится, что догоняют, близко, убить хотят, а сам точно прирос к месту и руками пошевелить нельзя.

И наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив всё, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.

Гость несколько раз тяжело отдыхнулся. «Толстый и большой, должно быть», – подумал Раскольников, сжимая топор в руке. В самом деле, точно всё это снилось. Гость схватился за колокольчик и крепко позвонил.

Как только звякнул жестяной звук колокольчика, ему вдруг как будто почудилось, что в комнате пошевелились. Несколько секунд он даже серьезно прислушивался. Незнакомец звякнул еще раз, еще подождал и вдруг, в нетерпении, изо всей силы стал дергать ручку у дверей. В ужасе смотрел Раскольников на прыгавший в петле крюк запора и с тупым страхом ждал, что вот-вот и запор сейчас выскочит. Действительно, это казалось возможным: так сильно дергали. Он было вздумал придержать запор рукой, но тот мог догадаться. Голова его как будто опять начинала кружиться. «Вот упаду!» – промелькнуло в нем, но незнакомец заговорил, и он тотчас же опомнился.

– Да что они там, дрыхнут или передушил их кто? Тррреклятые! – заревел он как из бочки. – Эй, Алена Ивановна, старая ведьма! Лизавета Ивановна, красота неописанная! Отворяйте! У, треклятые, спят они, что ли?

И снова, остервенясь, он раз десять сразу, из всей мочи, дернул в колокольчик. Уж, конечно, это был человек властный и короткий в доме.

В самую эту минуту вдруг мелкие, поспешные шаги послышались недалеко на лестнице. Подходил еще кто-то. Раскольников и не расслышал сначала.

– Неужели нет никого? – звонко и весело закричал подошедший, прямо обращаясь к первому посетителю, всё еще продолжавшему дергать звонок. – Здравствуйте, Кох!

«Судя по голосу, должно быть, очень молодой», – подумал вдруг Раскольников.

– Да черт их знает, замок чуть не разломал, – отвечал Кох. – А вы как меня изволите знать?

– Ну вот! А третьего-то дня, в «Гамбринусе», три партии сряду взял у вас на биллиарде!

– А-а-а…

– Так нет их-то? Странно. Глупо, впрочем, ужасно. Куда бы старухе уйти? У меня дело.

– Да и у меня, батюшка, дело!

– Ну, что же делать? Значит, назад. Э-эх! А я было думал денег достать! – вскричал молодой человек.

– Конечно, назад, да зачем назначать? Сама мне, ведьма, час назначила. Мне ведь крюк. Да и куда к черту ей шляться, не понимаю? Круглый год сидит ведьма, киснет, ноги болят, а тут вдруг и на гулянье!

– У дворника не спросить ли?

– Чего?

– Куда ушла и когда придет?

– Гм… черт… спросить… Да ведь она ж никуда не ходит… – и он еще раз дернул за ручку замка. – Черт, нечего делать, идти!

– Стойте! – закричал вдруг молодой человек, – смотрите: видите, как дверь отстает, если дергать?

– Ну?

– Значит, она не на замке, а на запоре, на крючке то есть! Слышите, как запор брякает?

– Ну?

– Да как же вы не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома. Если бы все ушли, так снаружи бы ключом заперли, а не на запор изнутри. А тут, – слышите, как запор брякает? А чтобы затвориться на запор изнутри, надо быть дома, понимаете? Стало быть, дома сидят, да не отпирают!

– Ба! Да и в самом деле! – закричал удивившийся Кох. – Так что ж они там! – И он неистово начал дергать дверь.

– Стойте! – закричал опять молодой человек, – не дергайте! Тут что-нибудь да не так… вы ведь звонили, дергали – не отпирают; значит, или они обе в обмороке, или…

– Что?

– А вот что: пойдемте-ка за дворником; пусть он их сам разбудит.

– Дело! – Оба двинулись вниз.

– Стойте! Останьтесь-ка вы здесь, а я сбегаю вниз за дворником.

– Зачем оставаться?

– А мало ли что?..

– Пожалуй…

– Я ведь в судебные следователи готовлюсь! Тут очевидно, оч-че-в-видно что-то не так! – горячо вскричал молодой человек и бегом пустился вниз по лестнице.

Кох остался, пошевелил еще раз тихонько звонком, и тот звякнул один удар; потом тихо, как бы размышляя и осматривая, стал шевелить ручку двери, притягивая и опуская ее, чтоб убедиться еще раз, что она на одном запоре. Потом пыхтя нагнулся и стал смотреть в замочную скважину; но в ней изнутри торчал ключ и, стало быть, ничего не могло быть видно.

Раскольников стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут. Когда стучались и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить всё разом и крикнуть им из-за дверей. Порой хотелось ему начать ругаться с ними, дразнить их, покамест не отперли. «Поскорей бы уж»! – мелькнуло в его голове.

– Однако он, черт…

Время проходило, минута, другая – никто не шел. Кох стал шевелиться.

– Однако черт!.. – закричал он вдруг и в нетерпении, бросив свой караул, отправился тоже вниз, торопясь и стуча по лестнице сапогами. Шаги стихли.

– Господи, что же делать!

Раскольников снял запор, приотворил дверь – ничего не слышно, и вдруг, совершенно уже не думая, вышел, притворил как мог плотнее дверь за собой и пустился вниз.

Он уже сошел три лестницы, как вдруг послышался сильный шум ниже, – куда деваться! Никуда-то нельзя было спрятаться. Он побежал было назад, опять в квартиру.

– Эй, леший, черт! Держи!

С криком вырвался кто-то внизу из какой-то квартиры и не то что побежал, а точно упал вниз, по лестнице, крича во всю глотку:

– Митька! Митька! Митька! Митька! Митька! Шут те дери-и-и!

Крик закончился взвизгом; последние звуки послышались уже на дворе; всё затихло. Но в то же самое мгновение несколько человек, громко и часто говоривших, стали шумно подниматься на лестницу. Их было трое или четверо. Он расслышал звонкий голос молодого. «Они!»

В полном отчаянии пошел он им прямо навстречу: будь что будет! Остановят, всё пропало, пропустят, тоже всё пропало: запомнят. Они уже сходились; между ними оставалась всего одна только лестница – и вдруг спасение! В нескольких ступеньках от него, направо, пустая и настежь отпертая квартира, та самая квартира второго этажа, в которой красили рабочие, а теперь, как нарочно, ушли. Они-то, верно, и выбежали сейчас с таким криком. Полы только что окрашены, среди комнаты стоят кадочка и черепок с краской и с мазилкой. В одно мгновение прошмыгнул он в отворенную дверь и притаился за стеной, и было время: они уже стояли на самой площадке. Затем повернули вверх и прошли мимо, в четвертый этаж, громко разговаривая. Он выждал, вышел на цыпочках и побежал вниз.

Никого на лестнице! Под воротами тоже. Быстро прошел он подворотню и повернул налево по улице.

Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они, в это мгновение, уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта, тогда как сейчас была заперта, что они уже смотрят на тела и что пройдет не больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них, убежать; догадаются, пожалуй, и о том, что он в пустой квартире сидел, пока они вверх проходили. А между тем ни под каким видом не смел он очень прибавить шагу, хотя до первого поворота шагов сто оставалось. «Не скользнуть ли разве в подворотню какую-нибудь и переждать где-нибудь на незнакомой лестнице? Нет, беда! А не забросить ли куда топор? Не взять ли извозчика? Беда! беда!»

Наконец вот и переулок; он поворотил в него полумертвый; тут он был уже наполовину спасен и понимал это: меньше подозрений, к тому же тут сильно народ сновал, и он стирался в нем, как песчинка. Но все эти мучения до того его обессилили, что он едва двигался. Пот шел из него каплями; шея была вся смочена. «Ишь нарезался!» – крикнул кто-то ему, когда он вышел на канаву.

Он плохо теперь помнил себя; чем дальше, тем хуже. Он помнил, однако, как вдруг, выйдя на канаву, испугался, что мало народу и что тут приметнее, и хотел было поворотить назад в переулок. Несмотря на то что чуть не падал, он все-таки сделал крюку и пришел домой с другой совсем стороны.

Не в полной памяти прошел он и в ворота своего дома; по крайней мере он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между тем предстояла очень важная задача: положить его обратно и как можно незаметнее. Конечно, он уже не в силах был сообразить, что, может быть, гораздо лучше было бы ему совсем не класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.

Но всё обошлось благополучно. Дверь в дворницкую была притворена, но не на замке, стало быть, вероятнее всего было, что дворник дома. Но до того уже он потерял способность сообразить что-нибудь, что прямо подошел к дворницкой и растворил ее. Если бы дворник спросил его: «что надо?» – он, может быть, так прямо и подал бы ему топор. Но дворника опять не было, и он успел уложить топор на прежнее место под скамью; даже поленом прикрыл по-прежнему. Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя к себе, он бросился на диван, так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия…

Финифть — эмаль. Широкое хождение имели финифтяные изделия, изготовляющиеся в Ростове Великом.

Главные суммы в русской литературе по современному курсу Центрального банка России.

Сколько стоит заячий тулупчик
А. С. Пушкин «Капитанская дочка»

Сколько стоила шинель Акакия Акакиевича, что было в кошельке у старухи-процентщицы, какую взятку Городничий дал Хлестакову, сколько Шариков стащил у профессора Преображенского, какую сумму Настасья Филипповна бросила в камин – в год литературы Дмитрий Бутрин пересчитал русскую классику на современные деньги.

Русская литература только прикидывается бессребреницей: деньги ее интересуют всегда. Видно это хотя бы по тому, с какой блестящей рассеянностью она отрицает возможность для своего героя, которого автор не желает показать с дурной стороны, быть материально заинтересованным. От денег возможно только зависеть, если уж невозможно их игнорировать. Но по болезненному обсуждению почти всяким русским классиком того, как именно устроена эта зависимость, и видишь: деньги тут интересуют и писателя, и читателя. Слух классика не упустит, как звенит и подпрыгивает на мостовой пятак, – и безошибочно определит по звону: пятак звенит, не пятиалтынный.

Карамзинская бедная Лиза продает Эрасту за пять копеек ландыши, а тот говорит – мало просишь, возьми за ландыши рубль. Понятно, что пять копеек всегда не бог весть какая выгода, – но что рубль для Лизы и что рубль для Эраста? Отец Лизы за два года до этого был «зажиточный поселянин», а Эраст сейчас «довольно богатый дворянин». Какова для Лизы цена ста рублей, которыми Эраст от нее откупается («…Вот сто рублей – возьми их, – он положил ей деньги в карман, – позволь мне поцеловать тебя в последний раз – и поди домой»), понятно: на пятнадцать рублей ребенка можно кормить год, ста хватит, чтобы вырастить его до семилетнего возраста, а дальше он и сам сможет ландышами торговать. (Разумеется, вырастить ребенка на эти алименты придется тоже поселянином, не в гусары же.) Но стесняет ли эта сумма Эраста, как стесняет его сложившаяся ситуация, велика ли его потеря, вздохнет ли он хотя бы по ста рублям?

Цену гоголевской шинели, из которой все вышли, эти сто пятьдесят рублей, – их пересчитывали на современные им рубли сонмы литературных критиков. Я-то полагаю, что тут считать ни к чему. Шинель Акакия Акакиевича – это нынешний аналог недорогой иномарки, без которой зимой надует жабу по дороге в ведомство. $10 тыс. ей цена, наличными.

На месте вишневого сада Чехова можно, например, построить коттеджный поселок – его цену прикидывал еще в бытность театральным критиком Александр Минкин. Тогда выходило что-то вроде $3 млн, но ведь это было еще в 1990-х, а ведь что сейчас $3 млн?

Смотря для кого. Да и курс скачет ежедневно. Пересчитаем же, пока денег нет.

Имя Савельича из «Капитанской дочки» не всякий вспомнит, а вот то, что заячий тулупчик, подаренный в 1773 году Петрушей Гриневым разбойнику Пугачеву, оценен в 15 рублей, общеизвестно. Сейчас Гринев потратил бы на заячий тулупчик 140 тыс. руб. И впрямь – дороговат подарок бродяге.

Столько составил бы выигрыш Германна
А. С. Пушкин «Пиковая дама»

Германна почему-то принято причислять к кругу маленьких людей, которые все сплошь бедны, – но шутка Пушкина о маленьком капитале, который Германну достался от отца, обрусевшего немца, не более чем шутка.

Получив от призрака старухи указание на три верные карты, Германн в первой игре с Чекалинским ставит на карту, в этом случае тройку, «банковый билет» – 47 тысяч рублей. Очевидно, что это была не купюра с невероятным номиналом, а нечто вроде справки из банка о состоянии счета. Некруглость суммы первого дня игры – явное указание на то, что Германн ставит на карту весь свой «маленький капитал».

То есть Германн кто угодно, но не бедняк. Да и не пустили бы бедняка играть ни в конногвардейские казармы, ни в новенький, с иголочки, салон миллионера Чекалинского, – вопроса о том, кто такой этот Германн, у хозяина дома не возникло, Германну было предложено не церемониться.

На семерке герой выигрывает 96 тысяч рублей, а не обдернись пушкинский герой (об этом слове «Пиковой дамы» написаны десятки текстов), капитал его на третью ночь составлял бы 396 тысяч рублей. Сегодня это 2,5 миллиарда рублей.

Столько левша получил за работу над блохой
Н. С. Лесков «Левша»

Нет смысла обсуждать миллион серебром, который государь Александр I в 1815 году или около того дал англичанам, не знающим бумажных денег, за механическую блоху. Но атаман Платов выдал левше 100 рублей за подковы, приделанные этой нимфозории в российской оружейной столице. (Не думайте, кстати, что Лесков, не знал цены 100 рублям: в тех же «Отечественных записках» он начинал как экономический журналист «Очерками винокуренной промышленности Пензенской губернии».)

Интересно представить, как чувствовал себя левша в Лондоне с таким капиталом. 100 рублей – это около 16 британских фунтов того времени, то есть заработная плата беднейших британцев (более 50% населения страны) за семь-восемь месяцев. Так что при том, что Альбион тогда был примерно в три раза более богат, чем Россия, левша в Лондоне, выпивая с полшкипером, должен был чувствовать себя вполне платежеспособным по мировым меркам пьяницей.

А чем были бы 100 рублей для левши в России? Качественных данных о том, сколько в то время в России было рабочих, а тем более инженеров, не существует (вероятно, порядка 150-200 тысяч – и 4-5 тысяч инженеров на всю страну), но, в отличие от Британии, они по доходам от крестьян не отличались. 100 рублей позволили бы левше, кабы не его лондонский загул, не работать дома 3-4 года, сохраняя привычные траты. В пересчете на среднюю зарплату в Туле в 2014 году – порядка 25 тыс. руб.– на руки левша получил от Платова за подковку блохи примерно 800 тыс. руб. текущими рублями. Впрочем, сейчас то, чем был занят левша, называют «нанотехнологии», и ставки там совсем другие.

Столько Хлестаков получил от Городничего
Н. В. Гоголь «Ревизор»

Когда Хлестаков впервые просит у Антона Антоновича взаймы, тот может лишь вздохнуть с облегчением. 200 рублей ассигнациями (вчетверо меньше, чем серебром) – неужели это большая взятка? Продовольственный минимум в России тогда обеспечивался доходом в 1,5-2 рубля серебром в месяц: если считать этот минимум для регионов РФ, то Хлестаков, поиздержавшийся в дороге, немедленно получил взаймы на мелкие расходы теперешние 200 тыс. руб.

Для людей, которые фиктивно выписывают стройматериалы на строительство городского моста на 20 тыс. рублей (сейчас это 15-20 млн руб.), это, в сущности, ерунда. Ну и, как мы помним, взаймы Хлестаков взял не только у городничего, так что «вместе за тысячу перевалило».

За столько Раскольников убил старушку-процентщицу
Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание»

Добыча Раскольникова – 317 руб. 60 коп.: именно столько было в кошельке старухи-процентщицы, помещенном им под приметный камень после двойного убийства и ограбления. Точные статистические данные по беднейшим слоям населения мы имеем только по 1901 году. Раскольников, учившийся ранее на юриста, входит в нижний дециль населения по доходам: в начале XX века – это мастеровые, рабочие, нищие, арестанты. За 50 лет национальные доходы в России увеличились на 60%, вряд ли мы ошибемся, сказав, что со времен Раскольникова до начала нового века доходы беднейших слоев населения России увеличились до статистически зафиксированного 161 руб. в год с суммы, которую он на самом деле в год имел, – это 100 руб.

Итак, старуха-процентщица хранила в кошельке трехлетние доходы Раскольникова. В 2013 году, согласно исследованию Института социологии РАН, 23% беднейших людей России имели медианный доход в месяц около 8,8 тыс. руб. Трехлетние доходы Раскольникова сейчас составляли бы 320 тыс. современных рублей.

Столько Настасья Филипповна бросила в камин
Ф. М. Достоевский «Идиот»

«Идиот» сплошь проложен купюрами: «рубли» упоминаются там вразнобой в семи десятках мест, а «миллионы» – еще в трех десятках. Между тем речь идет о второй половине 1860-х годов. Каково место князя Льва Николаевича в этой новой России. Если хотя бы отчасти верно то, что пишут о Мышкине в газетных пасквилях (а пишут там, что у него около 30 млн рублей состояния), он – один из 1,5 тыс. русских людей, на долю которых приходилось около 6-7% национального дохода России. Сейчас годовые денежные доходы всей 145-миллионной России – порядка 40 трлн. рублей, то есть, если слухи правдивы, князь – обладатель эквивалента нынешних $35 млрд. Впрочем, сам Мышкин говорит, что на деле у него на самом-то деле в восемь-десять раз меньше, то есть, порядка $4 млрд. сегодня.

То есть абсолютно не интересующийся деньгами идиот Мышкин все-таки знает, сколько их у него. Поэтому 100 тысяч рублей, которые Настасья Филипповна бросила на сожжение в камин, – сумма хоть и очень немалая при любом рассмотрении, но Мышкина, на этот камин смотрящего, не изумляющая. В загоревшейся пачке (как мы помним, ее вытащили почти не пострадавшей) примерно в 30 раз меньше, чем у него есть: по нынешнему счету – около $130 млн. наличными. Сейчас бы такое ни в какой камин не влезло: 8 млрд. рублей. А вот Настасья Филипповна могла бы с этой суммой стать абсолютно независимой: в современной Москве по пальцам можно пересчитать женщин, столь свободных материально.

Столько Шариков украл у профессора Преображенского
М. А. Булгаков «Собачье сердце»

Украденные два червонца положили начало грандиозной пьянке главного подопытного в булгаковском «Собачьем сердце». Стоит поинтересоваться истинным размахом этой пьянки. Так или иначе, на украденные два червонца Шариков в состоянии был приобрести около 15 литров водки с неприхотливой закуской. И можете не сомневаться: раз был в состоянии, следовательно, приобрел. Минимальная цена водки в 2015 г. составляет 185 руб. за поллитровку. Таким образом, сейчас на те же цели без пяти минут сотрудник подотдела очистки коммунхоза на застолье, стоившее в 1924 году два червонца, потратил бы порядка 5500 руб.

Дмитрий Бутрин

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *